1900—2022

Читаю Ольденбурга.

Немного о благодарности наших ближайших соседей:

На Балканахъ Россія пережила за 80-е годы тягчайшія разочарованія. Освободительная война 1877−78 г., стоившая Россіи столько крови и такихъ финансовыхъ потрясеній, не принесла ей непосредственныхъ плодовъ. Австрія фактически завладѣла Босніей и Герцеговиной, и Россія вынуждена была это признать, чтобы избѣжать новой войны. Въ Сербіи находилась у власти династія Обреновичей, въ лицѣ короля Милана, явно тяготѣвшая къ Австріи. Про Болгарію — даже Бисмаркъ ѣдко отозвался въ своихъ мемуарахъ: «Освобождённые народы бываютъ не благодарны, а притязательны». Тамъ дѣло дошло до преслѣдованія русофильскихъ элементовъ. Замѣна князя Александра Баттенбергскаго, ставшаго во главѣ антирусскихъ теченій, Фердинандомъ Кобургскимъ не улучшила русско-болгарскихъ отношеній. Только въ 1894 г. долженъ былъ уйти въ отставку Стамбуловъ, главный вдохновитель русофобской политики. Единственной страной, съ которой Россія въ теченіе долгихъ лѣтъ даже не имѣла дипломатическихъ сношеній, была Болгарія, такъ недавно воскрешённая русскимъ оружіемъ изъ долгаго государственнаго небытія!

Самоуправление в городе Москве выглядит точно так же:

Россія не имѣла имперскихъ представительныхъ учрежденій; Императоръ Александръ III, говоря словами К.П. Побѣдоносцева, вѣровалъ «въ непоколебимое значеніе власти самодержавной въ Россіи» и не допускалъ для нея «въ призракѣ свободы гибельнаго смѣшенія языковъ и мнѣній». Но отъ предшествующаго царствованія въ наслѣдіе остались органы мѣстнаго самоуправленія, земства и города; и ещё со временъ Екатерины II существовало сословное самоуправленіе въ лицѣ дворянскихъ собраній, губернскихъ и уѣздныхъ (мѣщанскія управы и другіе органы самоуправленія горожанъ утратили постепенно всякое реальное значеніе).

Ничего не поменялось и с точки зрения пиара:

Можно сказать, что русская власть не имѣла ни склонности, ни способности къ саморекламѣ. Ея достиженія и успѣхи нерѣдко оставались въ тѣни, тогда какъ неудачи и слабыя стороны старательно расписывались, съ мнимой объективностью, на страницахъ русской повременной печати, а за границей распространялись русскими политическими эмигрантами, создавая во многомъ ложныя представленія о Россіи.

Позиции интеллигенции и народа всё так же разделены пропастью:

Конечно, много было недочётовъ въ русскомъ народномъ хозяйствѣ, и западныя государства, съ ихъ маленькой площадью и густымъ населеніемъ, значительно опередили Россію въ количественномъ отношеніи по части развитія техники.

Но не въ хозяйственныхъ недочётахъ и не въ технической отсталости была заложена главная угроза Россійскому государству! Корень зла былъ въ глубокой розни между властью и значительной частью образованнаго общества. Русская интеллигенція относилась къ власти съ опредѣлённой враждебностью, которая порой принимала болѣе откровенныя формы, порой загонялась вглубь, съ тѣмъ, чтобы снова проявиться съ удвоенной силой.

Въ первой половинѣ XIX вѣка лучшіе русскіе писатели ещё понимали значеніе Царской власти. Пушкинъ, Гоголь, Жуковскій, не говоря уже о Карамзинѣ, оставили немало страницъ, ярко о томъ свидѣтельствующихъ. Но русская интеллигенція уже и тогда была не съ ними. Бѣлинскій, гнѣвнымъ обличеніемъ отвѣчающій на «Переписку съ друзьями», для нея гораздо типичнѣе самого Гоголя. Среди писаній Пушкина замалчивались произведенія его зрѣлаго возраста, гдѣ онъ говорилъ объ Императорѣ Николаѣ I, и списывались и распространялись его юношескіе выпады противъ власти.

Возстаніе декабристовъ внесло этотъ расколъ на самые верхи общества, подорвало довѣріе Царя къ военному дворянству и этимъ увеличило значеніе зависящаго отъ власти служилаго сословія.

Эпоха великихъ реформъ сперва кое-что улучшила въ этомъ отношеніи; она открыла новыя поприща для работы, суды, земства, посредническую дѣятельность въ деревнѣ. Но крайнія теченія быстро отравили и тутъ сотрудничество между интеллигенціей и властью. Реформы только вызывали требованія дальнѣйшихъ реформъ; новыя возможности дѣйствія использовались для пропаганды противъ правительства. Черезъ пять лѣтъ послѣ освобожденія крестьянъ, уже произошло первое покушеніе на Царя-Освободителя.

И опять-таки: лучшіе писатели того времени были скорѣе съ властью, чѣмъ съ интеллигенціей. Графъ Л.Н. Толстой до конца 70-хъ годовъ печатался въ «Русскомъ Вѣстникѣ» Каткова. Достоевскій, въ молодости примкнувшій къ соціалистическому кружку и за это жестоко пострадавшій, въ «Бѣсахъ» съ непревзойдённой яркостью изобразилъ духъ русской революціи и въ «Дневникѣ Писателя» отстаивалъ значеніе Царской власти для Россіи. Къ консервативному лагерю принадлежали и Фетъ, и Тютчевъ, и Майковъ, и по существу даже гр. А.К. Толстой («двухъ становъ не боецъ, а только гость случайный»). Опредѣлённымъ противникомъ интеллигентскаго радикализма былъ Лѣсковъ. Писемскій въ «Взбаламученномъ морѣ» далъ неприглядный очеркъ «шестидесятниковъ»; и даже западникъ Тургеневъ въ «Отцахъ и Дѣтяхъ», «Дымѣ» и «Нови» изобразилъ такъ называемыхъ «нигилистовъ» въ малопривлекательномъ свѣтѣ…

Но тонъ задавали не они! «Властителями думъ» были радикальные критики, проповѣдники матеріализма, непримиримые обличители существующаго. Уже раздавались требованія не только политическихъ, но и коренныхъ соціальныхъ преобразованій, какъ будто отмѣна крѣпостного права не была сама по себѣ огромной соціальной реформой. Интеллигенція перенимала отъ Запада непремѣнно самыя крайнія ученія. Началось «хожденіе въ народъ» съ цѣлью распространенія этихъ ученій въ крестьянской средѣ, съ надеждой на революцію по образцамъ Пугачёва и «атамана Степана», какъ называли Стеньку Разина въ модномъ тогда романсѣ «Утёсъ».

Народная масса тогда не поддалась на эти увѣщанія и посулы; она встрѣтила съ недовѣріемъ чуждыхъ ей людей; хожденіе въ народъ окончилось полнымъ проваломъ, и тогда возникла партизанская вооружённая атака на власть, руководившаяся пресловутой «партіей Народной Воли».

Восполняя дерзостью и предпріимчивостью недостатокъ своей численности, революціонеры въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ сумѣли создать гипнозъ мощнаго движенія противъ власти; они смутили правителей, они производили впечатлѣніе за границей. Жизнь Царя-Освободителя подвергалась ежечасной угрозѣ: то взрывали рельсы передъ Царскимъ поѣздомъ, то — даже покои Зимняго дворца. Александръ II рѣшилъ попытаться привлечь на сторону власти колеблющіеся образованные слои, съ извѣстнымъ злорадствомъ наблюдавшіе за борьбой между правительствомъ и «нигилистами», но не успѣлъ принять никакихъ реальныхъ мѣръ въ этомъ направленіи: 1 марта 1881 г. свершилось цареубійство.

Страшная вѣсть всколыхнула Россію, многихъ отрезвила, создала пустоту вокругъ дѣятелей «Народной Воли». Императоръ Александръ III, считавшій положеніе крайне опаснымъ, тѣмъ не менѣе рѣшилъ дать врагамъ мужественный отпоръ — и вдругъ натискъ «нигилистовъ» разсѣялся, какъ наважденіе.

Но произошли ли за царствованіе Императора Александра III дѣйствительныя перемѣны въ настроеніяхъ образованныхъ классовъ? Интеллигенція притихла, смолкла, враждебность исчезла съ поверхности, но тѣмъ не менѣе она осталась. Всѣ мѣры царствованія встрѣчали глухую, по внѣшности сдержанную, но непримиримую критику. Болѣзнь оказалась только загнанной вглубь.

Грозная черта этихъ лѣтъ: новые писатели уже не отдѣлялись отъ интеллигенціи въ своёмъ отношеніи къ существующему строю. Тѣ изъ нихъ, которымъ было душно въ радикальной казармѣ, просто уходили въ область чистаго искусства, оставаясь въ сторонѣ отъ общественной жизни. Изъ ученій гр. Л.Н. Толстого, рѣзко измѣнившагося за эти годы, его «непротивленіе злу» и раціоналистическое христіанство пользовались гораздо меньшимъ успѣхомъ, чѣмъ его отрицаніе всего современнаго государства.

Пассивное сопротивленіе интеллигенціи создавало для власти большія затрудненія, особенно въ области народнаго образованія. Студенчество, несмотря на рядъ новыхъ законовъ, вводившихъ университетскую жизнь въ строгія рамки (ношеніе формы, обязательное посѣщеніе лекцій и т. д.), или отчасти благодаря этимъ законамъ, оставалось разсадникомъ революціонныхъ теченій. Власть поэтому питала недовѣріе къ высшимъ учебнымъ заведеніямъ; нѣкоторыя изъ нихъ, какъ Женскіе Медицинскіе курсы, были закрыты; на С.-Петербургскіе Высшіе женскіе курсы на три года былъ запрещёнъ пріёмъ. Правительству приходилось лавировать между Сциллой отсталости въ ученіи и Харибдой взращиванія своихъ враговъ. Насколько велика была нетерпимость этихъ враговъ, показываетъ характерный случай: проф. В.О. Ключевскій, извѣстный историкъ, пользовавшійся огромной популярностью въ студенчествѣ, вызвалъ съ его стороны враждебныя выходки своей (приведённой выше) рѣчью памяти Императора Александра III, и не скоро вернулъ себѣ былой престижъ. Сдѣлать такъ, чтобы увеличить число школъ, не создавая въ деревнѣ очаговъ противоправительственной пропаганды, было при такихъ условіяхъ весьма нелегко. Строить и совершенствовать огромнѣйшее государство при враждебномъ отношеніи значительной части образованныхъ слоёвъ — было задачей исключительной трудности!

Об отношении интеллигенции к другим формам правления:

Въ русскомъ обществѣ восшествіе на престолъ новаго Государя породило прежде всего смутную надежду на перемѣны. Въ русской печати стали помѣщаться привѣтственныя статьи по адресу молодой Императрицы, въ которыхъ мимоходомъ высказывалось предположеніе, что она внесётъ и въ русскую жизнь тѣ начала, среди которыхъ была воспитана. Интеллигенція считала преимущества западныхъ государственныхъ формъ совершенно безспорными и очевидными и была увѣрена, что жить при парламентарномъ строѣ — значитъ цѣнить его и любить…

О повадках русской интеллигенции:

За первые годы новаго вѣка въ русской литературѣ почувствовалось оживленіе; появился рядъ новыхъ имёнъ. Наряду съ А.П. Чеховымъ, обратившимся на новое поприще драматурга, и М. Горькимъ, въ которомъ «дѣятель» начиналъ уже заслонять писателя, появились Леонидъ Андреевъ, безспорно талантливый писатель со склонностью къ болѣзненнымъ, мучительнымъ переживаніямъ; Бунинъ, Купринъ (особенный успѣхъ имѣла его повѣсть изъ быта армейскаго офицерства «Поединокъ»). Кромѣ этихъ писателей, группировавшихся вокругъ «марксистскаго» издательства «Знаніе», значительно выросло и усилилось «модернистское», «декадентское» теченіе: вслѣдъ за «Міромъ Искусства» появились журналы «Новый Путь» (съ 1903 г.), «Вѣсы» (съ 1904 г.). Ещё ранѣе было основано издательство «Скорпіонъ»; Бальмонтъ, Брюсовъ, Гиппіусъ, Мережсковскій, Ѳ. Сологубъ издали за эти годы едва ли не лучшіе сборники стиховъ; Андрей Бѣлый выступилъ со своей первой «симфоніей»; А. Блокъ началъ печатать стихи въ «Новомъ Пути».

Необычный для русской интеллигенціи интересъ къ религіознымъ вопросамъ вызвалъ съ зимы 1901−1902 г. къ жизни религіозно-философскія собранія въ С.-Петербургѣ, въ которыхъ — необычайное сочетаніе — участвовали представители церкви и духовнаго вѣдомства, профессора богословія, «послѣдніе славянофилы» вродѣ ген. Кирѣева, наряду съ писателями и журналистами, близкими къ журналу «Новый Путь». Обсуждались вопросы о христіанскомъ догматѣ, о свободѣ совѣсти, о бракѣ, о ученіи Толстого. Д.С. Мережсковскій, смѣло признавшій, что Св. Сѵнодъ былъ правъ, отлучая отъ церкви гр. Л.Н. Толстого, подвергся за это рѣзкимъ нападкамъ въ средѣ интеллигенціи. «Въ Россіи», — писалъ онъ по этому поводу, — «образовалась вторая цензура, болѣе дѣйствительная, болѣе жестокая, чѣмъ первая, — цензура „общественнаго мнѣнія“».

Эта вторая цензура распространялась даже на область художественной критики. «Что мнѣ дѣлать?» — писалъ въ «Новомъ Пути» Антонъ Крайній. — «Литература, журналистика, литераторы — у насъ тщательно раздѣлены надвое и завязаны въ два мѣшка; на одномъ написано „консерваторы“, на другомъ „либералы“. Чуть журналистъ раскроетъ ротъ — онъ уже непремѣнно оказывается въ которомъ-нибудь мѣшкѣ. Есть сугубо жгучіе вопросы, имена, о которыхъ совсѣмъ нельзя высказывать собственныхъ мыслей. Мыслей этихъ никто не услышитъ — слушаютъ только одно: одобряешь или порицаешь. Порицаешь — въ одинъ мѣшокъ, одобряешь — въ другой, и сиди, и не жалуйся на неподходящую компанію. Самъ виноватъ… Великое несчастіе — эта наша литературная тѣснота, недостойная даже и такого малокультурнаго человѣка, какъ нашъ современный „литераторъ“!»

(Эти мысли служили вступленіемъ къ мѣткому отзыву о значеніи творчества Горькаго: «…Жить и дышать всё-таки ещё можно, и человѣкъ ещё человѣкъ. Нуженъ рѣзкій толчокъ, чтобы выкинуть людей сразу въ безкислородное пространство, прекратить ихъ человѣческія мученія. Этотъ толчокъ, несущій человѣку окончательное смертное освобожденіе, фонтанъ углекислоты — проповѣдь Максима Горькаго и его учениковъ».)

Въ этихъ протестахъ немногихъ остававшихся внѣ борьбы ярко сказывается трагическое раздвоеніе историческаго момента. Всё русское образованное общество, за весьма малыми исключеніями, находилось въ состояніи рѣзкой, непримиримой, слѣпой оппозиціи къ власти. Именно въ эти годы былъ выдвинутъ и сталъ ходячей фразой краткій и категорическій боевой кличъ «долой самодержавіе», принимавшій въ легальныхъ изданіяхъ форму нападокъ на «бюрократію».

Среди организованныхъ революціонныхъ силъ выдѣлялись два главныхъ теченія: соціалисты-народники, мечтавшіе о крестьянскомъ возстаніи (а то и военномъ бунтѣ — вѣдь армія въ большинствѣ изъ крестьянъ) и дѣйствовавшіе путёмъ террора; соціалисты-марксисты, дѣлавшіе ставку на рабочее движеніе и разсчитывавшіе пропагандой и забастовками «раскачать» городъ на болѣе активныя выступленія. <…> Эти организованныя революціонныя теченія были бы, однако, безсильны, если бы общественное мнѣніе русской интеллигенціи не склонилось въ то время къ революціоннымъ путямъ борьбы. Предзнаменованіемъ такого оборота было появленіе въ 1900 г. нелегальной книги «Россія на рубежѣ ХХ-го столѣтія», написанной нѣкогда враждебнымъ всякой «нелегальщинѣ» профессоромъ Б.Н. Чичеринымъ. Въ іюнѣ 1902 г. оппозиціонные не-соціалистическіе круги сдѣлали болѣе рѣшительный шагъ: въ Штутгартѣ, подъ редакціей П.Б. Струве, начало издаваться «Освобожденіе».

Ольденбург, однако, вполне очевидно пристрастен. Царский режим и царя он изображает едва ли не идеальными. Но большие массы людей не могут полностью ошибаться и быть беспочвенно настроены против; народ в целом всегда мудрее и взвешеннее отдельных лиц. Ведь не была же ненависть к самодержавию на пустом месте; душная цензура, телесные наказания и отвратительная самоуверенность того, кто почему-то считает себя наместником бога на земле, а его ставленники — народу не подотчётные — высокомерны и хамоваты, могут и должны понемногу подтачивать даже изначально хорошее отношение. Русский народ как минимум в лице его образованного класса перерос самодержавие.

Началась русско-японская война:

Извѣстіе о началѣ войны поразило, всколыхнуло Россію. Почти никто её не ждалъ; огромное большинство русскихъ людей имѣли самое смутное представленіе о Маньчжуріи. Но всюду почувствовали: на Россію напали. Въ первый періодъ войны это настроеніе преобладало: на Россію напали и надо дать отпоръ врагу.

Въ Петербургѣ, а затѣмъ и въ другихъ городахъ, возникли сами собой давно невиданныя уличныя патріотическія манифестаціи. Ихъ необычной чертой было то, что въ нихъ участвовала и учащаяся молодёжь. Въ университетѣ состоялась сходка, завершившаяся шествіемъ къ Зимнему дворцу съ пѣніемъ «Боже, Царя храни». Тѣ, кто не сочувствовалъ, — а ихъ было немало — въ этотъ день примолкли, стушевались. <…>

Оппозиціонные круги, въ началѣ января 1904 г. устроившіе въ Петербургѣ первый нелегальный съѣздъ Союза Освобожденія и выбравшіе тайный руководящій комитетъ, оказались застигнутыми врасплохъ этими настроеніями. Земскія и дворянскія собранія, городскія думы принимали вѣрноподданническіе адреса. Земскіе конституціоналисты, собравшіеся 23 февраля на совѣщаніе въ Москвѣ, приняли рѣшеніе: ввиду войны всякія провозглашенія конституціонныхъ требованій и заявленій прекращаются, по крайней мѣрѣ на первые мѣсяцы; это рѣшеніе мотивировалось патріотическимъ подъёмомъ въ странѣ, вызванномъ войной.

<…>

Настроеніе массъ отчасти проявилось въ усиленномъ спросѣ на лубочныя военныя картинки, на портреты героевъ войны. Революціонеры-террористы, скрывавшіеся подъ видомъ странствующихъ торговцевъ, вынуждены были сами торговать этими картинками. «Гонятъ народъ, какъ на бойню, и никакого протеста», — со злобнымъ раздраженіемъ говорилъ террористъ Каляевъ своему товарищу Сазонову. «Всѣхъ обуялъ патріотизмъ... Повальная эпидемія глупости... На героевъ зѣваютъ, разинувши ротъ...»

<…>

Но война не могла быть «короткой и побѣдоносной». Она начиналась при неблагопріятныхъ для Россіи условіяхъ; только время и упорныя усилія могли ихъ исправить. А первый порывъ — желаніе дать отпоръ врагу — при полномъ непониманіи значенія войны не только въ массахъ, но и въ образованныхъ слояхъ — скоро сталъ замѣняться совершенно иными настроеніями.

Каково же было поведение стран при этом нападении?

За границей къ войнѣ отнеслись очень разно. Англія и Америка опредѣлённо стали на сторону Японіи. «Борьба Японіи за свободу» — такъ назвалась еженедѣльная иллюстрированная лѣтопись войны, начавшая выходить въ Лондонѣ. Президентъ Рузвельтъ «на всякій случай» даже предупредилъ Германію и Францію, что, буде онѣ попытаются выступить противъ Японіи, онъ «немедленно станетъ на ея сторону и пойдётъ такъ далеко, какъ это потребуется». Тонъ американской печати, особенно еврейской, былъ настолько враждебенъ Россіи, что Меньшиковъ въ «Новомъ Времени» воскликнулъ: «Вся нынѣшняя война есть чуть не прямое содѣйствіе еврейской агитаціи въ тѣхъ странахъ, гдѣ печать и биржа въ рукахъ евреевъ... Нѣтъ сомнѣнія, что безъ обезпеченія Америки и Англіи Японія не сунулась бы съ нами въ войну». Это было, во всякомъ случаѣ, значительнымъ преувеличеніемъ одного изъ факторовъ сложнаго международнаго положенія.

<…> Въ Германіи — лѣвыя газеты были противъ Россіи, правыя — въ большинствѣ за неё.

Замените Японию на другую страну, на букву «У»:

Въ печати между тѣмъ всё сильнѣе разгоралась кампанія противъ власти подъ флагомъ критики веденія войны. Недооцѣнка противника и переоцѣнка русскихъ силъ побуждала многихъ вполнѣ добросовѣстно — не скорбѣть, а негодовать по поводу того, что война не принесла до сихъ поръ успѣховъ. Забывая, что Полтава была только черезъ пять лѣтъ послѣ Нарвы; забывая, что Англія такъ недавно была вынуждена воевать три года, чтобы одолѣть нѣсколько десятковъ тысячъ буровъ, не имѣвшихъ даже артиллеріи; не учитывая тотъ фактъ, что Россія продолжала держать свои главныя силы на европейской границѣ, — русскій обыватель искренне возмущался — какъ это за восемь мѣсяцевъ мы не справились съ «какой-то» Японіей?

О «кровавом воскресенье»:

Молва тотчасъ же пріумножила число жертвъ. По офиціальной сводкѣ, появившейся позже, убито было 130 человѣкъ и ранено нѣсколько сотъ. Если бы толпѣ удалось овладѣть центромъ города, число жертвъ было бы, вѣроятно, во много разъ больше. Но дѣло было не въ числѣ жертвъ, а въ самомъ фактѣ массоваго народнаго движенія противъ власти, столкновенія толпы съ войсками на улицахъ столицы. Конечно, часть демонстрантовъ была обманута руководителями, внушавшими ей, что движеніе — не противъ Царя, что ничего революціоннаго въ нёмъ нѣтъ. Но также было несомнѣнно, что революціонные лозунги встрѣтили неожиданный откликъ въ широкихъ рабочихъ массахъ. 9 января какъ бы вскрылся гнойникъ; оказалось, что не только интеллигенція, но и «простой народъ» — по крайней мѣрѣ въ городахъ — въ значительной своей части находился въ рядахъ противниковъ существующаго строя.

(с иронией) Не может быть, опять народ не тот; он _внезапно_ находился в противниках существующего строя!